ДУХОВНАЯ ФИЛОСОФИЯ ИВАНА ИЛЬИНА

IlinIAЧеловеку на земле не дано

спрятаться за другого — от

решения и ответственности.

И. А. Ильин

Иван Александрович Ильин принял на себя ответственность за жизнь и судьбу России. Он мог спрятаться от такой сверхответственности, растворившись в заграничном существовании, только при этом растворился бы и сам Иван Ильин, и Россия. Не преувеличенно ли сказано о России? Что значит и значил для такой державы один человек? Ильин значим для России безмерно, не для ее прошлого, а как раз для отыскания ее верного пути сегодня.

Он знал, что большевизм в его тоталитарном исполнении изживет себя, не он один предсказывал его кончину, но никто, кроме Ивана Ильина, не предостерег нас так определенно от разлома единого государства на осколочные национализмы, от соблазнов западнического демократизма, от своеволия бездуховного эгоизма. Ильин менее всего писал для современных ему советских людей, бытие которых в большей или меньшей степени было предопределено системой, он писал для нас, сегодняшних, коим уготовано или воссоздать и создать национальную Россию, или исчезнуть в качестве исторического лица, своеобычной культуры.

Есть люди, думающие о себе; есть люди, думающие о семье, о близких; есть люди, несущие в себе боли, судьбу и веру Отчизны.

Поглощенным самодостаточностью существователям (по слову Гоголя) непонятны люди, озабоченные бóльшим, чем собственное бытие. Мы нынче оказались в той опасной точке утробного бытия, при котором для многих запредельными становятся понятия «Родина», «Россия», «русский»: они лишаются потаенного смысла, приучая сознание к ускользающим в размытости общечеловеческим ценностям, цивилизованным обретениям.

В такую пору утраты координат национального и личностного бытия целительно открыть для себя Ивана Александровича Ильина, его мысли, обращенные к нам, ибо всякий, не растерявший по ветру остатки русскости человек, однажды прикоснувшись к строчкам Ильина, станет искать встречи с этим собеседником, столь же простым в своих монологах и диалогах, сколь и бездонно мудрым. Ильин вместе с дарами разума дает нам духовное зрение и просветленную чувственность, избавляет от невменяемости. Самая губительная и незаметная для человека болезнь — невменяемость культуры, не узнавание собственной национальной культуры и себя в ней. Такому больному безразлично — куда преклонить голову, во что поверить: он остался еще русскоязычным, но перестал быть русским, утратил собственную душу, перечеркнул генетическую цепочку преемственности в веровании, в национальном характере, в песне, в языке, в чувствовании, в общении, в постижении мира, в причастности к родословной, ко всему исторически родному. И этот человек либо не способен вообще воспринять пожизненную сосредоточенность первой волны нашей вынужденной эмиграции (точнее, изгнанничества) на судьбе России, либо испытывает недоумение от неадаптированности тогдашних русских к западному образу мыслей. Изгнанник 20-х годов, если и был он дотоле западником, антипочвенником — в зарубежье становился русофилом, обретал прочную национальную почву в душе, и споры оставались, но уже не по поводу почвенности и беспочвенности.

Иван Ильин, как и другие изгнанники 1922 года, не имел надежд на возвращение в Россию, не назовешь его и утопистом, не разглядевшим возможности большевиков, укрепляющих год от года свою власть. И всё же он изо дня в день писал, обращаясь к соотечественникам; будто осязаемее, чем живущие территориально на родине, находился в России и вел ее своими духовными прозрениями к свету национального освобождения.

Какая сила направляла его в этом подвижничестве? Он сам отвечал так: свободное, искреннее верование, соединенное с духовной любовью, духовным горением, пожизненно направляют волю человека, вера стала источником настроений, решений, слов и дел.

Иван Ильин подчеркнуто разводил понятия «вера» и «верование».

Верят все люди, злобно или добродушно. Можно ведь верить в карты, в науку, в вождей, в астрологические гороскопы.«Веруют же — далеко не все, ибо верование предполагает в человеке способность прилепиться душою (сердцем и волею, и делами) к тому, что действительно заслуживает веры, что дается людям в духовном опыте, что открывает им некий “путь к спасению” (по слову Феофана Затворника)»[1]. Вера может разъединять людей, верование — объединяет.

Иван Ильин — один из самых цельных русских мыслителей. Он никогда не искал оригинальный философский и политический угол зрения, он обладал естественным зрением и, думаю, сумел увидеть главное в духовной истории России и русского человека.

Философия вообще склонна к своеволию субъективного духа, трудно удержать равную силу рефлексии, критицизма с силой верования и верности святоотеческим преданиям. Философ — невольно еретик. Оттого наши религиозные философы «погуляли» в молодые годы либо в марксизм, либо в прогрессизм, либо в позитивизм. Ивану Ильину удалось то, что удалось немногим. Всякий, кто ныне искренне ищет пути к православию, к непростому пробуждению в себе глубинной, подлинной русскости, найдет размышляющее и цельное православие в страстных, образных, глубоких текстах Ильина, независимо от времени их написания.

Трудно поверить, читая его труды — проповеди о христианской культуре, о тьме и просветлении, об аксиомах религиозного опыта, о пути к очевидности, что Иван Ильин владел способностью европейского философствования в самом вершинном его выражении. Ильину принадлежит лучшая книга о Гегеле, он сумел раскрыть сложнейшие вопросы немецкой философии.

Иван Ильин был государственником-правоведом, философом, литературным критиком, публицистом, однако стержнем всех его работ было православие. Россия для него исторически состоялась и способна выстоять в дальнейшем лишь в виде православной державы. Он знал, что создало и удерживало в возрастающей крепости Россию. Это концентрированно выражено в статье 1938 года «Что дало России Православное христианство?»[2].

Выражу несколько обобщенно и без того афористически выписанные тезисы Ивана Ильина.

  1. Православие, полученное Россией из Византии, дало нам откровение. Византийское православие было суше, холодней, чем русское его проявление, где главным в человеческом существе стала жизнь сердца. Русские не умеют быть рассудочными, в отличие от католиков и протестантов: католицизм ведет веру от воли к рассудку, а протестантизм — от разума к воле. «Когда русский народ творит, то он ищет увидеть и изобразить любимое. Это основная форма русского национального бытия и творчества. Она взращена православием и закреплена славянством и природою России».
  2. В нравственной области православие дало русскому человеку живое и глубокое чувство совести, мечту о справедливости и святости, верное осязание греха и различия правды и кривды, добра и зла.
  3. Дух милосердия соединился в русских со стремлением к сверхнациональному братству (что, кстати, позволило удерживать в веках не силой, а терпимостью и отзывчивостью огромную и многоплеменную державу, презрительно именуемую нынешними антигосударственниками империей). Русские жалостливы к слабому и даже преступному. Россия созидалась жертвенностью, служением и терпением. «Дар молитвы есть лучший дар православия».
  4. Православное верование утверждалось не на рабском сознании, как любят ерничать ненавистники русскости, а как раз на свободе и искренности. В записи, названной «Мо­лит­ва перед решением», Иван Ильин поясняет: «Запо­веди даны не рабам, трепещущим перед буквою, а свободным, разумеющим дух и смысл. Свободные же призваны видеть события, самостоятельно распознавать добро и зло, выбирать, решать и брать на себя ответственность»[3]. Ведь подлинная свобода, если следовать логике Ильина, деятельна, это свобода для творчества и сотворчества, потому-то свободным человеком стать может не всякий, мнящий себя свободным, богатый бездельник лишен свободы, ибо он — раб обстоятельств, вещей, денег, ситуаций, чужих волений и собственного безволия.
  5. Православие привнесло в русский народ такое правосознание, которое срослось с сознанием нравственным. Оттого и Государь воспринимался не как средоточие власти, а как исполнитель Божьей воли. В то же время сам монарх стремился служить Богу и Народу, а не отдельным сословиям или группам людей, которые позднее стали именоваться партиями. Вот это взаимное нетягостное служение отличало монархию от разного рода демократических форм правления, закрепляющих фактическую власть меньшинства в виде удачливой или демагогической партии, группы, ибо партия — это часть, а не целое (подробно это обосновано Иваном Ильиным в его работе «О монархии и республике»). Русское православие нашло также верное соотношение между церковью и светской властью, в допетровское время эта гармония особенно видна.
  6. Православные монастыри дали России не только праведников, святых, но и первых летописцев, а стало быть — историческое познание, просвещение имеют монастырский исток.
  7. Учение о бессмертии личной души, христианская совесть и терпение, способность отдать жизнь «за други своя» создали русскую армию, олицетворенную в А. В. Суворове.
  8. Искусство в России достигло поднебесья оттого, что душа, чувства, воображение питались православием. Живопись пошла от иконы, музыка — от церковного пения, лучшая архитектура воплотилась в храмовом строительстве (всё храмовое действо Павел Флоренский оценивал как синтез искусств).

Иван Ильин совершил невозможное — он сумел выразить русскую душу не в поэзии, не в музыке, что удавалось поэтам и композиторам, ибо русская душа поэтична и музыкальна; он сумел сказать о русской душе на языке философии, создать феноменологию души, особый категориальный строй (совестная интуиция, просветленная чувственность, предметная очевидность, философский акт и др.), который не мог в принципе принадлежать никакому самому маститому европейскому философу, включая и величайшего мастера категориальной всеохватности человеческого разума, каким был Гегель.

А ведь начало самостоятельной исследовательской работы Ивана Ильина складывалось таким образом, что казалось — ему и предстоит стать преемником Гегеля и всей немецкой философской традиции на русской ниве.

Еще студентом юридического факультета Московского университета Иван Ильин обнаружил склонность к философичности, избрав для кандидатского сочинения исследование платоновского идеального государства и кантовскую теорию познания. Московский университет явно не ошибся в своем выборе, оставив выпускника для приготовления к профессорскому званию: Ильин, которому едва исполнилось двадцать три года, представил за три года несколько основательных сочинений о Фихте, Шеллинге, Руссо, Аристотеле, Гегеле, о проблеме метода в юриспруденции, о монархии и республике, о природе международного права.

С таким предварительным багажом Иван Ильин отправился в Германию и Францию, где не только работал в библиотеках, но и заявил о своих идеях докладами в европейски известных философско-социологических кружках Г. Риккер­та, Э. Гуссерля, Г. Зиммеля.

Вехой академического признания философских достижений Ивана Ильина стал 1918 год, год защиты в Москве его магистерской диссертации и выхода в свет не ко времени фундаментального труда «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека»[4]. В бушевавшем разоре России немногие заметили рождение  выдающегося философа, но приметными для властей стали брошюрки и статьи Ильина, откровенно антибольшевистские, не эмоционально-ру­га­тельные, каких в то время гуляло немало, а социологически выверенные, методологически обоснованные, раскрывающие глубинный смысл событий и их перспективу. Опасного оппонента многократно арестовывали, а в 1922 году изгнали в Германию, где ранее, в 1910–1912 годах, собирал он материалы для книги о Гегеле, написанной по-русски ясно, по-писательски блистательно, по-немецки скрупулезно, по-пра­вославному с любовью к Богу и человеку. И это о самом сложном и по смыслу, и по стилю немецком мыслителе!

Иван Ильин не шел упрощенной дорогой комментирования сочинений Гегеля, он обнажил природу гегелевского философского акта, прояснил тайны классического способа философствования. Вместе с тем Ильин настойчиво возражал против «запуганного философствования», сковывающего твор­ческое исследование чужих текстов, ибо, по его мнению, в любой философии следует видеть предмет, отраженный ею, и заботиться о верности предмету.

До тонкостей Иван Ильин постиг дух Гегеля, но философия Ильина покинула обитель германской версии мирового духа, наш мыслитель шел русским путем: даже в названиях его сочинений слышится далекая от европейской рационалистической традиции вера в просветленную чувственность человека («Путь к очевидности», «Поющее сердце. Книга тихих созерцаний», «Взгляд вдаль. Книга размышлений и упований», «Путь духовного обновления», «О тьме и просветлении»). Дух и душа для русского человека неразделимы, а душа живет прозрениями, упованиями, любовью, она не подвластна лишь рациональной логике.

Исключительное значение Иван Ильин придавал человеческому чувству, в котором выплескивается не рефлекторная страсть, а та тайна сверхрационального в человеке, которая проявляет себя в отзвуке на чужую боль, в молитве, от которой «остается тихое тайное, бессловесное молитствование, подобное немеркнущему, спокойному, но властному свету»[5], а также способности верного восприятия и переживания «великих духовных Предметов — Откровения, Истины, добра, красоты и права»[6].

В год роковой революции Иван Ильин навсегда отделился от спекулятивности гегелевской философии, стал средоточием тяжело раненной души России, выразителем ее Правды и Веры. Метафизические отвлеченности и академические исследования закончились. Творческие задачи ему отныне видятся иные, чем в пору погружения в немецкую классику: «Если русская философия хочет еще сказать что-нибудь значительное, верное и глубокое русскому народу и человечеству вообще, — после всех пережитых блужданий и крушений… она должна возжелать ясности, честности и жизненности. Она должна стать убедительным и драгоценным исследованием духа и духовности»[7].

Верность предмету, которым познание не смеет повелевать, выдумывая системы, оригинальные понятия, эта верность обрела у Ивана Ильина совершенные средства, которые сам он называл даром созерцания, способностью вчувствования в предмет, искусством творческого сомнения и вопрошания.

Исходная точка для Ивана Ильина в исследовании — искренность и живая любовь к предмету. В этом он противостоит скопищу изолгавшихся социологов, коим безразличен предмет их научных изысканий, это безразличие прикрывается иногда одеяниями объективности, пряча идеологические задания.

Пути спасения России Иван Ильин видел не просто в обновлении экономики или идеологии, а в новом духовном опыте. Истоки ильинского миросозерцания — в глубинной русской традиции, восходящей к «Слову о законе и благодати» Илариона. Закон формализует жизнь человека, если нет благодати, т. е. акта личностной встречи человека с Богом, в которой проявляются уже не внешние регулятивы жизни, а сокровенные духовно-нравственные качества личности. Для Ильина невозможна деятельность в сфере права, литературы, философии, педагогики без способности вчувствования в чужую душу, без совестной интуиции. Живая жизнь социальных предписаний (правовых, нравственных, эстетических) разрушается без укорененности их в чувственно-духовном мире человека.

Нынешнее высокомерие околофилософских снобов при встрече со страстными текстами-проповедями Ивана Ильина готово отказать этим текстам в философичности, назвать их публицистикой, литературной критикой, напоминая еще и о том, что Ильину принадлежат как будто бы чисто литературно-критические очерки об И. Бунине, И. Шме­ле­ве, А. Ремизове[8], книги о литературном и художественном творчестве. Остановить пыл подобных критиков могу хотя бы простым вопросом: «Неужто лучший исследователь спекулятивного мира Гегеля, сразу после выхода в свет книг о Гегеле настолько дисквалифицировался, что растерял в одночасье философскую культуру?» Разумеется, нет. Случился сознательный выбор пути в философии, наследующего давнюю духовную традицию русского исихазма, но, в отличие от византийского и русского исихазма, предполагавшего «умное делание» души человека, возведение храма души в подвижнической жизни, Ильин напряженно размышлял о спасении не только личной души, но и души русского народа, целостности государства, об «умном делании» храма национальной культуры. Он считал, что совершенный облик философа соединяет в себе чувство, разум, слово и дело в служении божественно-предметному ритму своего народа. Общечеловеческий идеал пуст, ничтожен без национального лица и живого религиозного опыта. «Отречься от национальности — не значит угасить ее на самом деле, но значит пренебречь ею и обречь ее на распутство и гибель… Сквозь национальное лицо проступят чудесные черты вселенского лица»[9].

Это национальное лицо, выраженное в веровании, в характере, в песнях, в обрядах, романсах и плясках, в Пушкине, в Рублеве, в Кижах, в Куликовской битве и Бородинском поле, в Сергии Радонежском и в Кутузове, Достоевском, Шмелеве — всё незаемное, чем мы выстояли и чем мы интересны другим народам, всё это учил нас ценить в себе Иван Ильин, размышляя о нас, сердце его билось вместе с сердцем России, оно было одним и тем же сердцем. Уж он-то знал Запад и вправе был дать жесткий совет: «Плох тот народ, который не видит того, что дано именно ему, и потому ходит побираться под чужими окнами. Мы Западу не ученики и не учителя. Мы ученики Богу и учителя себе самим. Перед нами задача: творить русскую самобытную духовную культуру — из русского сердца, русским созерцанием, в русской свободе, раскрывая русскую предметность. И в этом смысл русской идеи»[10].

Не было русского философа, который не высказался бы о русской идее, но мы не найдем более точной формулы, чем приведенная. Кому-то она покажется слишком простой, но история наша имела и западнические реформы Петра, и просвещенческие увлечения вольтерьянством, и западническое марксистское мировоззрение. Так уж повелось у нас, что лучшее виделось там, где нас нет, где-нибудь на стороне, и уж коли разочаровывались в западном пути, то начинали оглядываться на Восток, так случилось с критиками западничества — евразийцами. Среди русских эмигрантов евразийство заявило о себе в 20-е годы полемическими работами князя Н. С. Трубецкого, а последним теоретиком евразийства называл себя Л. Н. Гумилев. Евразийцы обнаружили, что все благие разговоры о прогрессе в культуре, о приобщении народов к более развитому общественному уровню в действительности скрывают высокомерие романо-германской культуры и ее желание подчинить себе все прочие национальные культуры, но евразийцы, устрашившись культурного геноцида со стороны Запада, не заметили, что сами оказались побирушками под чужими окнами. Об этом, с присущей ему четкостью, высказался Иван Ильин: «Подумайте, в самом деле, как всё убедительно и ясно. Весь вопрос о самобытной духовной культуре сводится к тому, куда именно всем шарахнуться: вот двести лет (якобы) шарахались на Запад; ясно, что вышел провал; значит — надо шарахнуться на Восток. Ведь это по компасу — и то уже ясно… Но почему же нельзя без припадания? Разве самобытность не в том, чтобы быть перед лицом Божиим — самим собою, а не чужим отображением и искажением? Ни восток, ни запад, ни север, ни юг… Вглубь надо; в себя надо, к Богу надо!»[11]

Сколько раз уже Россия споткнулась, уверовав в радикальное изменение жизни на основе революций или внешних реформ. Иван Ильин, чутким сердцем православного мыслителя, уловил необходимость других — главных — перемен, относящихся совсем не к властям и заморским образцам, а к самому русскому человеку. В статье-про­поведи (а Ильин о России говорил всегда живым голосом собеседника, пастыря, открывшего предметную Истину) «Русскому народу необходимо духовное обновление» он обращается через границы и десятилетия к нам, переживающим сегодня очередные социальные эксперименты: «Преж­де всего мы не верим и не поверим ни в какую “внешнюю реформу”, которая могла бы спасти нас сама по себе, независимо от внутреннего, душевно-духовного изменения человека. всё великое и священное идет изнутри — от сердечного созерцания, из глубины — от постигающей и приемлющей любви; из таинственной духовности инстинкта; от воспламеняющейся воли, от узревшего разума; от очистившегося воображения. Если внутри смутно, нечисто, злобно, жадно, скверно, то не поможет никакая внешняя форма, никакой запрет, никакая угроза, никакое “из­би­рательное право”, особенно всеобщее, равное и прямое… Государство есть не механизм, а организм, и всякая истинная и прочная форма жизни должна быть подготовлена в нем органически»[12]. Отмечу лишь, что государственником Ильин стал не волею умозрительных размышлений, а на основе глубочайшего постижения государственно-правовых оснований жизни обществ. Ильина-правоведа только недавно открыли юристы («Понятия права и силы», «О сущности правосознания»), и его книги становятся настольными.

Удивительно, но нашего самого национально мыслящего православного философа то и дело упрекали в недостаточной православности, а стало быть, и в недостаточной русскости, ибо быть русским — означало прежде всего быть православным. Буря страстных обвинений обрушилась на Ивана Ильина от родных соотечественников, таких же, как он, изгнанников, после публикации им в 1925 г. в Берлине книги «О сопротивлении злу силою»; в издаваемом сейчас Ю. Т. Лисицей десятитомнике сочинений Ильина полкни-ги V тома занято воспроизведением этой поучительной для русского сознания полемики (были, правда, и те, кто поддерживали идею Ильина)[13].

Казалось бы, изгнанники, испытавшие сокрушительное насилие от организованной силы большевиков, должны были воспринять и принять идею сопротивления дьяволиаде, идею активного отторжения пошлости, бесовства.

Несопротивляющийся злу невольно поглощается злом и лишь изредка оправдывается: «Все так делают, большинство так живет». Помогают для самооправдания ссылки на цивилизованные страны, на неизбежность прогресса, и этому способствует живущая в каждом из нас склонность к разнузданию зверя, инстинктивных страстей, эгоистических вожделений.

Трудно строить храм, но еще труднее построить стены индивидуального храма. «Духовное воспитание человека состоит в построении этих стен и, что еще важнее, в сообщении человеку потребности и умения самостоятельно строить, поддерживать и отстаивать эти стены… Несопротивляющийся сам разламывает стены своего духовного кремля»[14].

Зло, о котором более всего говорил Иван Ильин, — не внешнее, а внутреннее. Так, например, землетрясения и ураганы не порождают сами по себе зла, зло начинается в душевно-духовном мире человека, именно здесь местообитание добра и зла. Телесное страдание может одинаково вести и к добрым и злым поступкам: всё зависит от состояния души.

Причем любой человек, независимо от своего положения в обществе, распространяет по преимуществу либо зло, либо добро, нельзя быть внутренне злым, удерживая это зло в себе. «Человеку не дано “быть” и не сеять», ибо он «сеет уже одним бытием своим… Поэтому каждый отвечает не только за себя, но и за всё то, что он “передал” другим… Вот почему в живом общении людей каждый несет в себе всех и, восходя, тянет всех за собою и, падая, роняет за собою всех»[15].

Иван Ильин обладал даром высвечивания мыслью людей, эпох, исторических событий. Гибель государств он связывал с распадом цельности личности, с утратой в душе внутреннего храма, того главного, глубинного, за что человек способен пойти даже на смерть. Такая распадающаяся личность ведет смутную жизнь и сама превращается, как подметил Ильин, в водоворот полой воды, становится частицей хаоса и пребывает в вечном замешательстве и безответственном смятении. Такой человек крутится в жизни, отыскивая всюду приятность, пользу, власть, деньги, а ведут его похоти, расчет, тщеславие, злоба, месть, гордыня, зависть. И на него уже нельзя положиться, ибо он ни в чем не целен, он весь соткан из пустословия, фальшивости. От него всегда можно ожидать взаимоисключающих оценок, поступков, для него всё относительно, продажно, зыбко; у него нет друзей, а лишь приятели, попутчики по сиюминутным интересам, ситуациям; у него нет любви, а есть лишь партнеры по удовлетворению вспыхнувшей или разжигаемой похоти. Формой общения с окружающими у такого человека становятся насмешка, ирония, резонерство, и нет ответственного слова, глубины, надежности. Смутная, недобрая душа, как известно, может вывернуть наизнанку самую святую мысль, самое возвышенное дело человека. Оказывается уже нашлись посредники между Ильиным и потенциальным читателем, которые ухитрились так изобразить смысл ильинской философии, что превратили его в морализатора, посягающего на нашу свободу.

Недавно прислали мне книгу, выпущенную в Новосибирске, в названии которой уже заложено отрицательное отношение к предмету исследования: «Феномен русского морализаторства». Не морализма, не нравственного максимализма даже, а «морализаторства». Чувствуете разницу? «Чего ты занимаешься морализаторством?» — вопрос изначально обидный для каждого, хотя он может быть вполне справедливым, коль кто-то усердствует в назидании, особенно не имея духовных оснований для этого.

Занимались ли морализаторством Серафим Саровский или старец Амвросий Оптинский? При той шкале оценок, кою находим мы в книжке о морализаторстве, — да. «По какому праву земной человек может наставлять других, предлагать “исповедание веры”, духовный катехизис, рассчитанный на вполне определенный склад человеческого восприятия и, быть может, претендующий оказать на него формирующее воздействие?»[16] — задает вопрос автор. Таким «складом человеческого восприятия» тем не менее обладали не только крестьяне и вообще паломники, которых можно с позиций автора книжки заподозрить в недомыслии и в рабской привязанности к наставнику, но, как известно, к духовным учителям шли и Н. В. Гоголь, и Ф. М. Достоевский, и Л. Н. Толстой, и К. Н. Леонтьев, и братья Киреевские, идут и нынешние писатели, ученые.

Разумеется, Иван Ильин — не старец и не священник, по­ложение которых предполагает духовное назидание. Ильин — русский философ. Потому по праву он и несет этот ответственный титул — русский философ, что сумел заговорить голосом России, голосом русскости, и титул этот он не присвоил себе в качестве морализатора, а отстоял всей своей жизнью.

Своеволие наше достигло ныне того градуса высокомерия, самоуверенности и независимости, при котором недопустимы оказываются никакие авторитеты и учительство. Глухота к духовной проповеди, выстраданной и ответственной, подобна глухоте к музыке. В таком состоянии глухоты есть вероятность еще и воздействовать на читателей, не знающих подлинных строк Ильина, воспользовавшись неприятием современного человека, особенно юного, всякого дидактизма, опеки, «апологии принудительной духовности», как выразилась о философии Ильина автор упомянутой книги о русском морализаторстве. Она, в частности, вопрошает: «В праве ли какой-нибудь, пусть даже феноменально гениальный, человек, возомнивший себя непререкаемым учителем нравственности, требовать от людей слишком многого, не взяв на себя ответных моральных обязательств?»[17] Эта сентенция отнесена ею ко Льву Николаевичу Толстому и Ивану Александровичу Ильину. Можно с уверенностью предположить, что тирания дидактизма у подобных авторов прямо пропорциональна отрицанию права на существование действительных проповедей русских философов, в сонме которых, возможно, вершинное место занимает Иван Александрович Ильин.

Он ничего не требовал от людей, а как раз взял на себя пожизненное обязательство не оригинальничать, не самовыражаться, а обеспечить своим словом монолог России, «искать русскою душою предметного служения», преодолевая столь распространенное в науке и философии «бессо­вест­­ное умение», ибо, как он говорил, «лучше ошибка любящей души и творчески ищущего ума, чем холодное безразличие черствого обывателя»[18].

Способность читать и радоваться прозрениям Ильина — показатель духовного выздоровления, избавления от пошлости и собственной низины, о которых он так настойчиво писал. Пошлость для него лишена священной тайны бытия, подлинной религиозности, пошлость привыкает всё видеть «не по-главному». «Пошлое содержание лишено этого главного, приобщенность к которому придает всему высшую и абсолютную духовную значительность. Пошлое, так сказать, “о-без-главлено” и поэтому оно религиозно мертво, подобно обезглавленному человеку… Настоящая религиозность свободна от пошлости». Всякий духовно зрячий человек видит расползание пошлости в современной России и оттого столь живительна для нас сила, бьющая из родника мыслей Ивана Александровича Ильина. Немногие пока зачерпнули из этого родника, сад, тем не менее, вырастает из семян, а редкая поросль становится за годы могучим лесом.

[1] Ильин И. А. Путь духовного обновления // Ильин И. À. Собр. соч. Т. 1. М., 1993. С. 49.

[2] Опубликована в кн.: Полторацкий Н. М. Иван Александрович Ильин. Жизнь, труды, мировоззрение. «Эрмитаж». США. 1989.

[3] Ильин И. А. Молитва перед решением // Родина и мы. Смоленск, 1995. С. 187.

[4] Ильин И. А. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека. СПб., 1994.

[5] Ильин И. А.  Поющее сердце. Книга тихих созерцаний. Мюнхен, 1958. С. 81 (Собр. соч. Т. 3. М., 1994.)

[6] Ильин И. А. О монархии и республике // Вопросы философии. 1991. № 4. С. 124.

[7] Ильин И. А.  Путь к очевидности. Мюнхен, 1957. С.100 (Собр. соч. Т. 3. С. 496).

[8] Ильин И. А. О тьме и просветлении. М., 1991.

[9] Памяти князя Евгения Николаевича Трубецкого // Русская мысль. Прага; Берлин, 1923. С. 271.

[10] Ильин И. А. Духовная культура и ее национальные вожди // Ильин И. А. Собр. соч. Т. VI. Кн. 1. М., 1996.

[11] Ильин И. А. Самобытность или оригинальничанье? // Начала. 1992. № 4. С. 60–61.

[12] Ильин И. А. Наши задачи // Èëüèí È. À. Собр. соч. Т. 2. Кн. 2. М., 1993. С. 38–39.

[13] Ильин И. А. О сопротивлении злу силою // Èëüèí È. À. Собр. соч. Т. V. М., 1995.

[14] Там же. С. 39–40.

[15] О сопротивлении злу силою // Ильин И. А. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 419.

[16] Соина О. С. Феномен русского морализаторства. Новосибирск, 1995. С. 148.

[17] Там же. С. 189.

[18] Ильин И. А. Аксиомы религиозного опыта. М., 1993. С. 215, 217.