Пролог книги «Книга Возмездия»

Пролог книги "Книга Возмездия"Русское Царство, ставка польского узурпатора Стефана Батория, 1580 год.

 

 

— Скоро всё начнётся, — сказал иезуит Антоний Поссевино, посланный папой и генералом Ордена усмирить Русь, — Сегодня я показал Баторию тот путь, которым нужно идти к Москве. Через Полоцк, Великие Луки и Псков.

— Значит, мои весточки вам пригодились, господин мой? – заискивающе спросил тайный шпион Ордена, приехавший в ставку Батория с делегацией Ивана Грозного.

— Безусловно, и Святой Престол не забудет твоего рвения перед ним, сын мой, — улыбнулся брат Антонио, наливая своему гостю изысканного романского вина, в богато украшенный серебряный кубок — Но расскажи мне подробнее. Что там царь? Какие настроения в его ставке? Среди его людей? На кого мы можем опереться? Кого из приближённых царя можно склонить, соблазнить и купить? У кого какие грешки водятся? Сколько у вас единомышленников?

— Ковы давно плетутся, господин мой, — подмигнул ему гость.

Он осторожно пригубил вино, бросив при этом быстрый взгляд на иезуита. Тот понимающе улыбнулся.

— Продолжай.

— Премного благодарен, сударь… э… я хотел сказать, отец мой, — кивнул немного смущённый шпион, воровато оглядываясь по сторонам.

Его взгляд задержался на трех щитах с эмблемами напротив парадного входа в богато обставленную палатку иезуита. Любой вошедший в нее также удивился бы, как и этот русский, владевший языками и кое-что знавший о римских порядках установленных ещё до Святого Константина. Окружающая обстановка больше соответствовала вкусам военачальника, но никак не священнослужителя. Русский не понимал, что для иезуитов, внешние атрибуты Западного Канона всего лишь обманчивая оболочка, но именно представители этого Ордена были настоящими католиками, ибо методы их были также универсальны, как и сам католицизм, универсальная религия вселенского типа, впитавшая в себя верования разного рода, но политически верно предпочитающая причислять себя к христианству. Причем даже не просто причислять, но и нагло, всеми возможными способами пытаться узурпировать для себя главенствующую роль. И теперь, спустя почти 1500 лет, Орден Иисуса был боевым наконечником того копья, пронзившего бок Спасителя, чьим именем они прикрывали и оправдывали все свои тёмные дела.

И словно в доказательство выше сказанного, три щита, привлёкшие такое пристальное внимание тайного агента висели на скрещенных римских копьях, чьи тупые концы были закреплены в специальных деревянных подставках. Эти три римские буквы Х напомнили русскому о трагическом конце Святого Павла и многих других мучеников истинной веры, посмевших бросить вызов системному универсализму.

Видение предсмертных мук и одновременно торжества основоположника православия промелькнули перед глазами изменника, и он почувствовал неудобство, похожее на жжение в том самом месте груди, где нательный крест когда-то соприкасался с его голой кожей. И снова в памяти всплыли отрывки из Послания к Римлянам апостола Павла, о вере, деяниях и преступлениях, из-за которых последнее время в нём всё чаще пробуждалось это почти непреодолимое желание пасть на колени, покаяться и с чистой душой осенить себя троекратно по русскому, православному обычаю. И как в ночных кошмарах чудилось ему, что сам владыка целится в него своим изобличающим перстом, прилюдно клеймя Иудиной.

— Только бы царь не узнал, — машинально прошептал тайный агент, покрываясь с ног до головы крупным потом.

Антонио заметил интерес своего гостя, но неверно истолковал его природу, посчитав, что этого дикого русского озадачило значение трёх эмблем.

— Герб нашей Святой Матери Римской Католической церкви, — начал он объяснять, водя пальцем справа-налево, — Нашего Ордена Иисуса и мой, так сказать, личный штандарт.

Измученные страхом глаза тайного агента скользнули по жёлто-белому полю, переместились на черный с белым и остановились на личном гербе Поссевино в виде двух перекрещенных треугольников на красном фоне.

— Маген Давид? – спросил русский, еле шевеля пересохшими губами.

Подобная осведомленность гостя немного удивила иезуита, заставив его задуматься о достоверности донесений про Русское государство, в которых постоянно упиралось на дикость, невежество и варварство этого северного края и обитавших здесь народов.

— Это куда более древний символ, — с гордостью ответил посланник папы, — Хотя надо признаться, что все именно так и думают.

Он огляделся по сторонам, придвинулся поближе к своему агенту и, понизив голос продолжил.

— На самом деле это Звезда Ремфана, известного также как владыка Кийюн. Тот, кто знаком с устройством звезд на небесном своде поймёт его значение, а также абсолютную древность рода его обладателя, ибо этот благородный знак древнее Исхода, а значит, был всего лишь заимствован юным Давидом, как и крест Константином. Но это уже знак другого Дома. В целом же мой штандарт это герб благородного Красного Дома, о чём свидетельствует девиз написанный внизу.

Русский уже хотел было наклониться, чтобы получше рассмотреть написанное золотом, но иезуит опередил его.

— Red Protector, — торжественно прочитал он, — Что переводится с латыни, как Красный Щит.

Довольный собой, Антонио ещё несколько минут любовался своим штандартом, а тем временем русский, уже допил романское, подаренное иезуиту самим папой и теперь с вожделением смотрел на большой кувшин мозельского, явно прося добавки. Алкоголь притуплял его страхи и помогал подавить то тайное желание троекратного крестного знамения и покаянной исповеди, что всё чаще охватывали предателя.

Иезуит не торопливо налил вина, но кубок придержал, явно намекая, что сначала хотел бы услышать ответы на свои вопросы.

Гость облизнул губы, не сводя глаз с вожделенного кубка.

— Ковам тем начало было положено ещё в Новгороде Великом, при отце царя нашего, нонешнего.

— При Иоанне III, значит? – быстро спросил иезуит, медленно подвинув кубок в сторону гостя на пару сантиметров.

— При нём, отец мой, при нём, — закивал шпион и снова облизнулся, — Почитай, как 100 лет уже ересь жидовствующих притаилась на Руси.

— Вот как? — улыбнулся Антонио, вспомнив странное напутствие папы Григория XIII.

“Поезжай с нашим высочайшим благословением в эту страну варваров, оплот схизмы византийской, сын мой. Ревность твоя великая, престолу наместника Петра Святого и викария Иисуса Христа на земле нам хорошо известна. Но не одни братья твои пекутся о наших интересах и даже в диких краях Московии варварской, есть верные нам люди. На них опирайся, они помогут тебе. В своих пределах мы уже давно смирили иудеев и магометан, подчинив их своим высочайшим нуждам, так что хоть раз в неделю, но и они наши овцы смиренные, посланиям нашим пастырским внимающие и крестом святым себя отмечающие. Московиты же те, непримиримые и всё, что ересь для них от себя отсечь стараются, но одна всё же укоренилась, верной нам рукой туда посаженная и преданно Святому Престолу служащая и по сей день…”

— Государь Иоанн III, хоть и смирен был, не в пример нонешнему извергу, но всё же попалил кой кого из заговорщиков, вплоть до сродного брата дьяка своего доверенного Фёдора Курицына, по имени Волк. Да и дьяк тот, царём обласканный, потом тоже был наш. Царь значится покойник, кой кого помиловал и сослал от себя прочь, другие повинились, но енто была токма крышка, а сам котёл варил новое зелье. Царя потровили, мать нонешнего тожа, потом хотели на него, молодого ещё воздействовать, но больно оберегали его сродственники евошные.

Гость снова облизнулся, а хитрый иезуит подвинул кубок ещё ближе и ласково улыбнувшись, сказал, — Продолжай.

— Однако ж, и мы не лыком шиты, — осклабился шпион, — Ковы плели, людей вербовали, повара одного подкупили, аж за 50 рублёв. Жену первую царёву тоже на тот свет отправили. Она вишь из себя подвижницу строила, и на мужа своего влияла, так что при нём кроме православия вообще заикнуться о наших делах никак нельзя было. Он, собака, татарина выше ставит, чем нашего брата. Хазарами презренными, таких как мы обзывает.

А как вскрылось в Новгороде, так суд там устроил. 180 верных нам людей на смерть отправил, лютый. Правда, остальных простил, после покаяния. Но и мы дело своё знаем. Сынка одного совсем ещё малого в Шексне-реке утопили, а его вместе со старшим давно травим. Опасно это, господин мой. Он как зверь, всё чует. Аптекарей на колы пересажал, лекаря свово аглицкого Бомелию, приказал Малюте зверю лютому изжарить, как кобанчика, на вертеле, маслом поливая, а потом псам скормил, скотина.

— Бомелию? – заинтересовался иезуит.

— Немчура аглицкий, от королевы рыжей присланный, — пояснил шпион, — Иванов обоих, царя и сына жидким серебром травил. Оттого говорят и младший таким несуразным уродился.

— Интересно, — хмыкнул Поссевино.

— Книгу они какую-то чудную ищуть, вроде как чёрную, — сказал гость и с чувством добавил, — Тьфу на неё.

— Какую книгу? – заинтересовался иезуит, — Может быть Либерею?

— Так кто ж его знает, — развёл руками шпион, — Не нашего ума это дело. Токма слышал я, что царь Иван списался с главным астрологом  рыжей королевы. И зовут его Джон Ди.

— Очень интересно, — промурлыкал брат Антонио.

— Так эта… э…?

— Продолжай, — мягко кивнул иезуит и подвинул кубок.

— Ну, царь и похвастал ему, мол, есть у меня тёмная книга самого царя Соломона, с помощью, которой можно управлять нечистой силой и ангелами, — повиновался шпион, переходя на громкий жаркий шёпот, — Вот и зазывал он ентого самого астролога Ди к нам в Московию, мол, приезжай, сам увидишь, а заодно мне послужишь. Тот вопросы всякие присылал, но царь твёрдо на своём стоял, я, мол, хранитель сей мудрости ветхозаветной и книгу храню в тайном месте под семью замками, никому её без меня не сыскать. Хочешь знать, что тама в ней писано, приезжай сам или хотя бы сынка своего Артурия пришли.

— Любопытно, — хмыкнул Поссевино, предаваясь каким-то своим тайным мыслям, а гость тем временем начал жаловаться на опасности и сложности своего шпионского ремесла.

— А теперя не так-то это просто, серебра жидкого достать или отравы венецианской. Так мы ему ворогу и в свечи добавляли, по мере сил, чтобы во сне вдыхал окаянный и шапы разные в дар от купцов немчуровских подсовывали, ентой гадостию изнутря помазанные. Всё как учили, господин мой. Так он как вошь, не сидит на месте. Чует гад, вот и скачет туда-сюда. Людей дворовых, конюших и столовых меняет. К бабам стал подозрительный. Сам первый уже давно не ест и не пьёт, сначала их кормит и поит, а как сдохнет какая из них, так лютовать начинает. Меня, мол, собаки отравить хотели, душу невинную угробили, любовь мою незабвенную. Скажет так, окаянный, и до вечера уже себе новую присматривает, супостат. Ой, сколько ж он и опричники его девок попортили. Срам, да и только. Да что девок, даже замужних оскверняют направо и налево. Опричники его многих наших побили, повесили и на колы посожали. Немного нас осталось, но люди всё верные. А ему, царю то есть, ковы всюду мерещатся теперича, так что и не нашим многим тоже от него собаки досталось. Но оно то и к лучшему. Недовольных много, так что и склонять не нужно. Не все ведь из-за веры нашей тайной, против царя ополчаются и с нами хотят заодно. Царь теперя злой, рассудок у него от отравы нашей совсема мутиться начал, а тело, всё ещё держит его, супостата этакого на земле. Сербина порода и Рюриковичей конечно. Про нас хотел у Филипа вызнать, предстоятелем сделал, так тот не захотел крови нашей, он и его прогнал в монастырь. Потом опомнился, хотел к себе призвать, Малюту за ним послал, но мы раньше успели. Зато теперя народ думает, что это Ивашка – собака заступника людского убить приказал…

— Правда ли, что он сына своего Ивана поколачивает? – ласково спросил иезуит и снова подвинул кубок.

— Царевич, тот в бой рвётся, окаянный, — горько усмехнулся шпион и облизнулся, — Говорит, врагов всех порву, пленными на цепях притащу, к ногам твоим царь-батюшка брошу, собак этих.

— А что царь? – нахмурился брат Антонио.

— Боится он, — весело усмехнулся гость, — То забудется, словно истукан, то от тени, потом шарахается. С посохом и кинжалом не расстается. Уже несколько верных ему людей так и прибил ненароком. После такого сильно убивается и кается, места себе найти не может.

Только когда молится и поклоны бьёт, да под сказки разные засыпает, вот тогда-то он, окаянный, хоть немного успокаивается.

— Интересно, — задумчиво улыбнулся Поссевино.

— А ещё быват, скулит, как собака побитая, — захихикал гость и снова облизнулся, с вожделением посмотрев на бокал, а потом по-собачьи преданно на иезуита.

Тот снова подвинул вино на пару сантиметров и уже собирался спросить что-то, как вдруг шпион встрепенулся, навострил уши и начал подозрительно оглядываться по сторонам.

— Что? – спросил ничего не понимающий брат Антонио.

— Шорох, — прошептал гость и состроил такую мучительную гримасу, что Поссевино невольно сжалился над ним и отдал бокал.

Осушив его почти залпом, гость немного расслабился.

— Что тебя так напугало? – спросил иезуит.

— Соглядатаи и доносчики, царёвы повсюду, — дрожащим голосом ответил шпион.

— Здесь? – усмехнулся брат Антонио, — Тут тебе нечего опасаться.

— Не скажите, господин мой, — покачал головой гость и наклонился поближе к столу, — Никогда не знаешь, кто кому служит. Вы видели, сколько здесь русских?

— У Батория? – спросил Поссевино и, получив утвердительный кивок, резонно добавил, — Но ведь они служат в его армии.

— А я как бы служу царю московскому, — язвительно заметил шпион и снова хихикнул.

— Тоже верно, — вынужден был согласиться иезуит.

— Никогда не знаешь, кому служат те уши и глаза, которые тебя подслушивают и за тобой подсматривают, — добавил гость и подвинул пустой кубок в сторону кувшина с вином.

— Так что царь то? — опомнился брат Антонио, наполняя бокал, — Ивана то он действительно поколачивает или врут?

— Может огреть, конечно, посохом своим по рукам или спине,  — хмыкнул шпион, — А так, собака брешет, ветер носит.

— В каком смысле? – не понял иезуит, — Дворовая собака что ли? Какой ветер?

— Да нет, — захихикал гость, но тут же сконфузился под суровым взглядом брата Антонио, — В смысле, мы это, слухи разные распускаем, через своих, конечно, да людишек глупых, да до сплетен охочих.

— И верят? – спросил иезуит, в глазах которого промелькнул свет только что пришедшей на ум мысли.

— И не такому, ища, поверят, — заверил его гость, — Скажем например, что ентот али кто другой из царёвых слуг, есть вор и жулик последний, так народ верит и не сомневается, особливо, если сам того, о ком говорим, никогдашеньки в глаза не видал.

— Это хорошо, — ласково улыбнулся Поссевино, снова повторяя манёвр с медленным передвижением кубка по столу, — Много раз сам убеждался, как во Франции, так и в Швеции, что людишками управлять куда проще, чем даже стаей бездомных псов. Эти трусы бряцающие оружием, и эти самки алчущие плотских наслаждений. Как же они мне все омерзительны…

— А что шведы то, споможуть нама али как? – спросил гость.

— Конечно, — важно ответил иезуит, всем своим видом давая понять, что это именно его заслуга.

— Хорошо бы…

— А младший сын царя… э…?

— Феодор, — с готовностью подсказал шпион.

— Да, — кивнул брат Антонио, — Что он из себя представляет? Правда ли, что слаб умом и телом? Или опять брешуть?

— И, да и нет, — развёл руками гость, — Но он не опасен, ибо не от мира сего, всё больше в молитвах и мыслях своих чистых. С женой как брат с сестрой живут, да и она такая же.

Но мы на всякий случай трав ей особых подмешиваем, чтобы не дай-то, что и как, не зачала случайно, а то ведь всякое бывает, хотя б они и почитают утехи плотские за грех.

Брат её сродный нам в этом особливо способствует и в других делах важных тоже имеем его участие. Царевич Иван вона третий раз венчан, а приплоду от него нету никакого…

— А брату, какой в этом интерес? – спросил иезуит.

— Бориске то? — хихикнул гость и потёр руки, — Властолюбив он, господин мой. О царёвом троне давно грезит.

— Союзник, значит, — сказал брат Антонио и на секунду задумался.

— Мы ещё к царю невесту подвели из рода Нагих, — шепотом затараторил гость, расстроенный тем, что иезуит забыл подвинуть кубок, — Марией зовут, а красавица, каких ещё поискать надо, а то ведь Старицкий давно с нами…

— Хорошо, — прервал его Поссевино, в голове, которого уже созрел план и он, наконец, подвинул бокал и при этом сразу сантиметров на 5, — Вот что мы сделаем.

— Ага, — кивнул шпион и пододвинулся ещё ближе, облизываясь и с вожделением посматривая на красную гипнотизирующую его жидкость, налитую до самых краев кубка, — Слухаю.

—  Делайте то, что уже и так делали, — медленно сказал брат Антонио, — Но царевич Иван должен умереть побыстрей и нужно пустить слух, что это сам царь его по голове огрел, да перестарался.

— Сделаем, — кивнул гость.

— Только не спешите особо, — развивал мысль иезуит, — Нужно выбрать момент, когда Баторий, шведы и крымские татары в тиски Ивана Московского зажмут и ему совсем страшно станет. Тогда-то он сам, тепленький к нам в руки дастся, а я к нему поеду и довершу дело. Вот тогда и надо царевича на тот свет спровадить.

— Как поедете? – обомлел шпион и невольно сглотнул набежавший ком, — К самому царю?

— Конечно, — кивнул брат Антонио, горящий взор которого был устремлён куда-то мимо гостя, — Я добью его силой своего разума и логики.

— Добьёте? – с сомнением переспросил шпион и весь изменился в лице, — Царя то?

— Царя, — подтвердил иезуит.

— Нашего? – спросил шпион на всякий случай, боясь, что чего-то недопонял из мудрёных речей иезуита, — Ивашку?

— Да, — победно ответил Поссевино, не отрывая сияющего взора от представившейся ему картины полного унижения Ивана Грозного, смиренно ползающего у его ног и целующему ему туфли.

Гость совсем побледнел и с тоской посмотрел на бокал. Он даже оглянулся назад, пытаясь понять, куда так смотрит иезуит, но ничего кроме темного угла не увидел.

— Вам конечно видней, господин мой, — покорно промямлил шпион и грустно вздохнул, ясно представляя себе мучительную смерть брата Антонио.

— И мне будет нужна голова, — твёрдо сказал Поссевино, ставя кубок под самый нос своего гостя.

— Г-г-г-голова? – переспросил тот, от неожиданности забыв даже про вино.

— Да, — кивнул иезуит, — Голова царевича.

— Царевича? – переспросил в конец, расстроенный шпион, — Но как же? Ведь царь наверняка сам его и хоронить и отпевать будет. Никак нельзя. Не получится.

— Хорошо, — вздохнул Поссевино, — Тогда чья-нибудь ещё голова из их рода по мужской линии. Но лучше свежая.

— Ну, это еще, куда ни шло, — облегченно вздохнул гость, — Это мы можем. Только зачем вам голова то, господин мой?

— Нужна, — отрезал иезуит, давая понять гостю, что это не его ума дело.

— Будем стараться, — покорно кивнул шпион и, вспомнив про вино, быстро выдохнул и осушил бокал.

Потеребив его в руках, он с сожалением поставил пустую чашу на стол. Иезуит подумал, что русский наверняка бы не отказался получить такой подарок, а при возможности наверняка бы просто сунул его за пазуху, не спросив разрешения хозяина. В тех донесениях, о которых уже вспоминал Антонио, довольно подробно говорилось о практически  непреодолимой тяге русских к церковной и прочей утвари, посуде из серебра и золота, драгоценных камнях и о всеобщем духе стяжательства, свойственном всем без исключения, начиная с самого последнего холопа и кончая царём.

— Дикая, тёмная, варварская страна, — подумал Поссевино, — Но ничего, мы их образумим, огнём и мечом, а тех, кто выживет, обратим в католичество и сделаем послушными рабами папы и Рима, как это всегда и было.

— Шестая планета от Светила, потому и углов шесть, — сказал тайный агент и икнул.

— Что? – не понял посланник Рима, стараясь скрыть свою брезгливость в отношении гостя.

— Я говорю, Кийюн этот ваш, он же Кайаван, — немного оробел русский и кивнул на штандарт, — Сатурний это, шестая планета от Светила нашего. Владыка ваших римских веселых Сатурналий, что приходятся на древнее зимнее солнцестояние, когда вы латиняне празднуете своё Рождество. “ Festum libero aequalitatem fraternitatis”. Праздник либерации, то бишь свобод разных, равноправия и братейства крамольного, как в старых традициях забавы языческой, типа нашего Купалы, когда всюду хмель, огни и блуд разный, включая богомерзкий, конечно. У вас сие витиевато парадом планид астральных обзовут, а у нас поправят и как есть парадом срамоты бесстыжей и непотребной.

В этот раз, иезуит не только очень сильно удивился, но и всерьёз испугался. То, что сейчас сказал, этот пьяный варвар было известно только тайному и очень узкому кругу лиц в самом сердце Ордена. А это, между прочим, были самые образованные люди Европы и своего времени.

— Надо будет ещё раз просмотреть донесения, — с тревогой подумал Антонио, — Возможно, я что-то пропустил. Но если даже такой простой посольский дьяк как этот Гурий Немчинов знает такое и говорит об этом вот так вот запросто, да ещё и не шёпотом, а вслух…

— Народ в России у нас такой, простой, душевный сильно и прямолинейный, — извиняющимся тоном залепетал шпион, — Что видят, так и называют.

Поссевино задумался. Какие ещё неприятные сюрпризы ждут его в этой холодной и негостеприимной стране? Хорошо еще, что этот Гурий заодно с нами. Надо будет узнать, сколько ещё здесь таких и может быть даже рекомендовать кого-то из них в неофиты.

— Пойду я, пожалуй, — неожиданно засобирался гость, истолковав затянувшееся молчание хозяина по-своему и кляня себя за излишнюю болтливость, — А то ещё чего, бояре меня хватятся. Вдруг грамоту, какую писать надо или толмачичь чаго. А то ж бояре как дети малые без нас дьяков. То значит, где Ганза им объясни, то книжку Курицынскую про Влада Дракулиша турчинов тысчами на кол сажамшего им почитай. Да ещё и на ночь глядя. Ох…

Он зябко поежился.

— Царёва теперь забава и дёрнул же чёрт этого плута Федьку нам всем на горе. Горе от ума, иначе и не скажешь…

Он горестно вздохнул

— Ну, ступай, — милостиво разрешил брат Антонио, не совсем понявший, о чём говорил русский и посчитавший всё это пьяными бреднями, — И не забывай весточки посылать.

— Прощевайте, пока что, — поклонился шпион и, натянув шапку до самых глаз, осторожно вышмыгнул из палатки.

— Скоро Московии и царю конец, — размышлял иезуит, — А потом и с тайно жидовствующими разберёмся.

Он встал, взял серебряный кубок, из которого только что пил гость и брезгливо бросил его в жарко пылавший огонь камина. Пламя играло в глаза иезуита, а разум уже рисовал будущую картину огромных костров Святой Инквизиции в Москве, Пскове и Новгороде, на которых его братья будут жечь русских баб, детей и евреев, как они это делали в Лиссабоне, Трире, Кведлинбурге, Бамберге, Майнце, Вюрцбурге, Бонне, Кёльне, на Гоа, Испании и теперь уже по всей изменяющей папству Европе.

— Ох и покуражимся мы здесь, — зловеще улыбнулся посланник папы.