Пролог книги «Охота на Путина»

Москва, август 1612 года.

— Ты ли это, Никитка? – спросил коренастый мужчина с почти совсем седой бородой.

— Я, дядя Аким, — отозвался крепкий молодой мужчина, устроившийся около березы.

Он махнул рукой пожилому, приглашая того сесть рядом.

— Ну, здравствуй, — сказал Аким, тепло, хлопая знакомого по плечу, — Хотя бы одно, родное лицо.

Он окинул взглядом окрестности и тысячи людей готовившихся к решающей битве.

— Теперь и помирать нескушно будет.

— Чем богаты, — сказал Никита, раскладывая перед собой нехитрую снедь, состоявшую из пары кусков хлеба, нескольких луковиц, кореньев и корешков.

— Ты-то один здесь? – спросил Аким, развязывая свой узелок.

— Да нет, — покачал головой Никита, — С нашими мужиками. 10 человек со мной. Тоже из Романовских.

— Значит десятник, — одобрительно кивнул дядя Аким.

— Мужики, это дядя тётки моей двоюродной, Акимом его все кличут, — объявил Никита сидевшим поблизости ополченцам, — С нами пойдёт.

— Вместе оно всегда и везде веселей, — одобрительно закивали мужики.

— Эх, лиха беда судьба злодейка, — вздохнул дядя Аким, — Эвон, как всех раскидала, смута ента окаянная. Воеводу Феодора Никитича в монахи, значится, а сына его теперича в цари прочат.

— Иван Никитич говорит, что мал ещё Мишка то, чтобы в цари идтить то, — сказал Никита.

— Мал да удал, — хмыкнул дядя Аким, — Однако ж, царёву роду значится, хотя и не Рюриковичи.

— Ближайшая родня блаженной памяти царицы Анастасии, — кивнул Никита.

— Пресёкся один род, значится теперича другой, близкий по кореню, нужон, чтобы такую махину как Россиюшка выдержать мог, и не сломаться, — сказал дядя Аким, катая хлебный шарик, — Помнишь, ты в детстве любил такие?

— Давно это было, дядя Аким, — вздохнул Никита.

— Да и ты уже не дитё, хотя и тогда воевати за Русь нашу рвался, — улыбнулся дядя Аким, — На войну енту самую, Ливонскую значиться. Одно только горе нам, русским, от собак польских да литовских. Все предатели сначала туда бежуть, как Андрейка Курбский, а потома к нама обратно, значиться, убивать, насильничать и разбойничать. Ох ты ёшкин же кот. Бориска то окаянный, до чего Россию то довёл. Грешит человек, значиться, а Господь Бог наш, всё равно всё видит. За царевича убиенного, теперича нам всё это.

— Слышал бояре шушукались, что тута без немчуры аглицкой не обошлось, — сказал Никита, — Мол, царевич ещё жив был и вовсю резвился, а аглицкие об этом говорили с некоторыми из нашинских, как об уже свершившемся.

— Это как же? — обомлел Аким.

— А вот так, — хмыкнул Никита, — Их придумка то была, чтобы ковы свои плести дальше. Они же Иоанна Грозного нашего с остальными его сыновьями потравили. Вот и до царевича меньшого добралися.

— Упокой Господь яго душу невинную, — горестно вздохнул дядя Аким, осеняя себя крестом, — Одни ковы от немчуры аглицкой. И за что нам енто, Господи?

Притихшие ополченцы тоже на всякий случай перекрестились.

— Народ Бориску то на своих руках и горбах до трону царского донёс, а он измену развёл, — снова вздохнул дядя Аким. Везде смута пошла и ковы, бояре жадные до добра народного, всё к своим рукам прибирать стали. Героев ласкал, значиться, а они изменниками ему и нам становилися. Басманов вон, Новгород отстоял, а потом врагам предался, пёс окаянный. Со всеми потрохами предался, значиться. Тьфу. Туда ему и дорога. Всё совесть значиться терзала Бориску, видать вином заморским её заливал, да утех разных искал.

Романовых сослал значиться, а людишки их, все как прокаженные стали, от холопа последнего, до детей боярских и дворовых.

— Да, потома на службу никто к себе не брал, — кивнул Никита, — Как тут на кусок хлеба себе заработаешь? Вот и подались, некоторые, в душегубцы лесные, а кто в степи ушёл, казацкого счастья себе добывать. Но не все!

— Другие вона самозванцу служили, после того, как Бориску потравили, — кивнул дядя Аким, — Иван Никитич твой, боярином стал.

— Так он потом у Шуйского служил, — оживился Никита, — Самого Мосальского разбил.

— Шуйский конечно отважный был, и голову на плаху клал, но больно много воли давал, — согласился дядя Аким. То буду царём, то не буду. С народом так нельзя, ему власть нужна, крепкая, чтобы порядок был везде, значится. Князя младого, Михаила Скопина-Шуйского, героя русского, по навету, зависти и злобе своей, отравить позволил. Оно то и понятно. В Москве тогда лихо было. Особенно при Лжедмитрии ентом, который самый первый, значиться, а потом и при Тушинском воре. Тогда один разврат был. Иезуиты енти окаянные, в Кремле окопалися, ворожбой своей поганою занималися, веру нашу святую извести хотели то. Ляхи нужду в наших храмах то православных справляли, иконы святые резали, алтари поганили, девок портили, сосуды и посуду в кострах плавили. И везде пьянство было, гульба, разврат и смертоубийство, особливо для простого народу. Сколько их в землюшку русскую полегло то за те годы… эх… раньше сроку своего, значится. Вот и развратился народ то, Бога, церковь и Россию на чарку вина и кусок хлеба послаще, да на злато воровское променяли. Вора и ляхов в самое сердце пустили, опустошать земли русские, значиться. А немчура ента, то за царя геройствовала, то против народа зверствовала. Владислава, сына Сигизмундова на царство хотели, когда Шуйского скинули то. А он, Сигизмунд то ентот, всё сам царствовать хотел значиться, Смоленск вишь ему поперёк горла стоял наш, всё пёр на него, да пёр…

— Эх, кабы не измена, не сдал бы Шейн Смоленск-то, — кивнул Никита.

— Аукнется им ещё, Смоленск то наш, — заверил его дядя Аким и перекрестился.

— Сейчас и шведского царевича хотят, — кивнул Никита, — Только не за него мы сегодня свою кровушку проливать то будем.

— Дай же нам, Боже, царя русского, нашего, православного, помазанника твоего, Господи, — кивнул дядя Аким и снова перекрестился.

— И таких как Болотников, поменьше бы, — кивнул Никита и тоже перекрестился, — Одна измена от них.

— Святый Боже, — вздохнул дядя Аким и с надеждой посмотрёл ввысь, — Спаси и сохрани нас, рабов твоих грешных.

— Пора, мужики, — громко сказал появившийся рядом мужчина в одежде инока, — Кто у вас тут десятник то?

Он огляделся и вопросительно посмотрел на ополченцев.

— Никитка, — дружно указали они.

— Добро, — кивнул инок, — А я Авраамий Палицын из Троице-Сергиева монастыря. Пошли мужики Пожарскому с Мининым помогать, Россию матушку вызволять, гетмана с басурманами ляхами вон из Москвы гнать. Айда.

— Пошли, мужики, — скомандовал Никита, успевший собрать свои пожитки и помочь дяде Акиму встать с земли.

— Из каковских ты, Никитка? – спросил Авраамий.

— Боярина Ивана Никитича, — ответил Никита.

— Из Романовых значит, — кивнул Палицын, — Добро. А записывать то тебя как? Чей сын то будешь?

— Путин он, — ответил за Никиту дядя Аким, — Отца его так все и звали, Путя. Сродственник мой. Повязки то белые одевать?

— Тебя-то самого как кличут-то, дедушка? – спросил инок.

— Акимом, — просто ответил старик.

— Раб Божий Акимий, значит, — улыбнулся Палицын, — Добро. Вижу бывалый ты вояка.

Токма тама наших нету, одни басурмане, разнопородные. Знамо волки они, гиены и стервятники, плоти и духа русского. Так что пущай сами напяливают, а мы так пойдём, по своей земле. Живо дело, патриарха нашего Ермогена, радетеля православной веры и земли русской. Упокой Господь его душу.

Все тут же перекрестились, скорбно опустив глаза в землю, в память о сём мученике.

— Готовы? – наконец спросил бодрый инок, добродушно разглядывая стоявших перед ним россиян.

— Готовы, отец наш, — ответил за всех Никита.

— Ну, давай, Путин, веди своих мужиков то, — строго приказал Авраамий, — Самое время порядок в России навести то, Борискину смуту унять и власть крепкую, законную укрепить. С Божьей помощью, конечно. Он же еси надёжа наша и сила, на Него и уповаем, в сём деле праведном.

— Аминь, — дружно отозвались ополченцы, с надеждой глядя на небо и осеняя себя крестным знамением перед боем…